Что такое абстракционизм и в чём его смысл

Абстракционизм — это живопись, у которой отняли предмет. Не забыли нарисовать, не поленились, не разучились — отняли сознательно, как отнимают костыль у того, кто наконец научился ходить. Обычно это пугает. Человек подходит к холсту, ищет глазами дерево, лицо, яблоко, не находит и делает вывод: «здесь ничего не нарисовано». Он прав ровно наполовину. Здесь действительно не нарисовано ни одной вещи. Но это не значит, что здесь ничего нет.

Смысл абстракционизма — в отсутствии предмета. То, что кажется пустотой, и есть высказывание.

Спроси не «что изображено», а — зачем убрали изображение. И тогда станет видно: художник перестал писать мир и начал писать своё состояние напрямую, без посредника в виде узнаваемой вещи. Это как разница между рассказом о любви и самой любовью. Предметная живопись говорит: «вот сад, в котором мне было хорошо». Абстракция убирает сад и оставляет само «хорошо» — цвет, ритм, тепло или холод. Прямая речь состояния, без перевода на язык предметов.

Как взгляд дошёл до того, чтобы отпустить вещь

Это не каприз и не поломка вкуса — это конец очень длинной дороги. Тысячи лет живопись служила глазу: пещера Ласко изображала зверя, от которого зависела жизнь; икона писала лик, перед которым предстоят; Возрождение открыло перспективу и поставило в центр мира человека; голландцы XVII века спустили священное в комнату и с нежностью выписали кувшин молока и свет на медном тазу. Всё это время задача была одна — точно передать видимое. А потом, в середине XIX века, появился фотоаппарат и забрал эту работу себе. Копировать реальность машина стала быстрее и честнее любой руки.

И это оказалось лучшим, что могло случиться с живописью. Освободившись от обязанности повторять, она пошла внутрь. Импрессионисту стал важен не собор, а свет на соборе в семь утра и в полдень. Сезанн начал искать под яблоком шар и конус — не плод, а его геометрическую основу. Кубизм разобрал предмет на грани и показал его сразу со всех сторон, чего глаз в жизни не может. Оставался один шаг: убрать предмет совсем. Абстракция — это живопись, сбросившая предмет как ступень ракеты. Ступень не лишняя — она вывела на орбиту и отвалилась, потому что дальше только мешала бы весом.

Четыре человека, которые убрали мир

Первым решился Василий Кандинский. Около 1910–1913 годов он начал писать вещи, в которых уже нельзя опознать ни одну вещь, — только пятна, линии, столкновения цвета. В книге «О духовном в искусстве» (1911) он говорит прямо: цвет — это клавиша, глаз — молоточек, а душа — рояль со множеством струн. То есть краска для него не описывает предмет, а прямо трогает того, кто смотрит, как звук трогает, минуя слова. Для Кандинского живопись была ближе к музыке, чем к фотографии: никто ведь не спрашивает у симфонии, что на ней изображено.

Казимир Малевич пошёл ещё резче. В 1915 году в Петрограде, на выставке с холодным именем «0,10», он повесил «Чёрный квадрат» — и повесил его в угол, туда, где в русском доме веками висела икона. Это не было хулиганством. Супрематизм — так он назвал своё направление — означал главенство чистого чувства над предметом. Квадрат — не картинка чего-то чёрного. Это ноль форм, точка, из которой начинается новый счёт. Малевич стёр мир до основания, чтобы освободить место для чистого ощущения.

Художник убирает предмет не потому, что ему нечего сказать, а потому, что предмет мешает сказать главное.

Питер Мондриан шёл тише и дольше. Он годами писал деревья — и на серии его холстов видно, как живое дерево постепенно распадается на решётку линий, пока не остаётся сеть чёрных прямых и прямоугольники трёх основных цветов: красного, синего, жёлтого. Он искал за случайной внешностью вещей их устойчивый порядок, равновесие вертикали и горизонтали. Не изображение мира, а его скелет, его геометрический закон. Форма задаёт частоту — и Мондриан настраивал эту частоту, как настраивают инструмент, вычищая всё лишнее до звенящей ясности.

А в середине XX века в Америке Марк Ротко довёл абстракцию до почти религиозной тишины. Его огромные холсты — это два-три размытых прямоугольника цвета, парящих друг над другом. Никакой геометрии Мондриана, никакой борьбы Кандинского — только цвет, который дышит. Ротко говорил, что пишет не про краску, а про базовые человеческие состояния: трагедию, экстаз, обречённость. Он хотел, чтобы человек стоял перед холстом близко и плакал — не от сюжета, которого нет, а от самого состояния, которое цвет передаёт напрямую, минуя рассудок.

Как это понимать без снобизма

Здесь обычно рождается честный вопрос: «а я так тоже могу, там же просто квадрат». Отвечу по делу. Дело не в том, трудно ли повторить форму, — повторить легко. Дело в том, что впервые её поставил человек, прошедший всю дорогу от пещеры до этого квадрата и понявший, зачем предмет пора убрать. Ценность не в сложности мазка, а в точности решения. Саморез закручивает не сила, а совпадение биты с прорезью; промахнёшься на миллиметр — и вся сила уходит впустую. Малевич попал в прорезь времени. В этом всё.

И ещё одно, чтобы снять пафос. Абстракция не требует, чтобы ты что-то «понял» — как не требует этого музыка или запах моря. Не спрашивай себя «что это значит», спроси «что я при этом чувствую». Если холст оставляет тебя холодным — это честный ответ, а не твоя вина: холод есть просто отсутствие тепла, и не всякая частота отзовётся в тебе. Но если перед синим полем Ротко или перед вихрем Кандинского внутри что-то натягивается, теплеет, замолкает — значит, состояние художника через десятилетия и через всё отсутствие предмета дошло до тебя. Резонанс случился. А это и есть единственная задача картины.

Абстракция ничего не изображает — она настраивает. Не смотри, что нарисовано. Проверь, что с тобой стало.

Вот в чём смысл абстракционизма. Не в том, чтобы удивить пустотой или спрятать неумение. А в том, чтобы, убрав всё лишнее — сад, лицо, яблоко, — оставить на холсте одно чистое состояние достаточно точным, чтобы оно перешло в тебя. Предмет — это рама. Абстракция сняла раму и протянула тебе то, ради чего рама всегда и висела.

Работа на обложке — «Абстракция» →